Формирование и эволюция хозяйственных институтов зависят от характеристик социального и человеческого капитала, которые образуют в обществе основу для формирования институциональной структуры того или иного хозяйственного порядка. Необходимо отметить, что в научной литературе существуют две противоположные точки зрения относительно причинной связи между институтами, человеческим (социальным) капиталом и экономическим развитием. Согласно первой, именно качественные политические и экономические институты детерминируют экономический рост и долгосрочные тенденции роста благосостояния всех групп населения, что положительно отражается на показателях человеческого и социального капталов[1]. Согласно второй, именно накопленный человеческий и социальный капитал позволяет тому или иному социуму создавать те экономические и политические институты, которые способствуют долгосрочному экономическому росту[2]. Данные две точки зрения на причины формирования эффективных институтов имеют право на существование, так как они акцентируют внимание на различных аспектах внедрения и эволюционного формирования институциональной структуры. Важно учитывать именно эволюционный характер возникновения и развития институтов. Длительное существование в российской экономике института власти-собственности во многом взаимосвязано с формированием своеобразного типа социального капитала, характерного для российского хозяйственного порядка.

Возникновение концепций «хозяйственного порядка» связано с работами преимущественно немецких экономистов. В немецкой традиции проблема хозяйственного порядка рассматривалась в рамках различных экономико-теоритических школ: во-первых, исторической школы, во-вторых, ордолиберализма и фрайбургской школы, в-третьих, гуманистического неолиберализма[3]. Однако в истории экономической мысли также можно встретить употребление дефиниции «порядок»: например у физиократов использовалось понятие «естественного порядка»[4]. Теория хозяйственного порядка довольно близка к теоретическим конструкциям, используемым в институциональной экономике (как в неоинституционализме, так и в традиционном), что позволяет отнести «хозяйственный порядок» к разновидности институциональной структуры экономики, где, наряду с институтами имеют значение история, культура и другие социально-антропологические факторы.

Эволюция хозяйственного порядка связана с проблемой сложности хозяйственной координации в мире, где существует большое разнообразие институтов и организаций. Несовершенство и асимметричность информации могут быть следствием не только неэффективных институтов, а именно, неэффективной комбинации институциональных ограничений, которые формируются в зависимости от исторической траектории развития в рамках того или иного хозяйственного порядка. Одним из следствий подобных процессов можно считать формирование устойчивого субоптимального института власти-собственности в рамках российского хозяйственного порядка.

Формирование институтов собственности в России можно считать исторически обусловленным процессом, который не укладывается в модель традиционной эволюционной экономики, предусматривающей развитие экономических институтов от менее эффективных к более эффективным. Если учитывать последовательность исторических событий с позиций неоэволюционной экономики, то можно выделить примеры зависимых от предшествующего пути развития событий, а также эффекта блокировки, закрепляющего неэффективные и субоптимальные экономические институты[5]. Однако в научной литературе присутствуют альтернативные точки зрения. Согласно С. Кирдиной, формирование институтов собственности имеет естественно-исторический характер. Условиями выбора тех или иных форм является реализация принципа экономической эффективности. Следовательно, чем эффективнее - по критерию снижения издержек и повышению результатов - будет санкционированная обществом структура прав собственности, тем более велика вероятность ее закрепления.[6] Относительно эволюции института российской собственности мы сталкиваемся с эволюцией наоборот - долгое время существовали неэффективные институты «власти-собственности» [7] или  «верховной условной собственности».[8]

Механизм действия института власти-собственности не является уникальным для российской экономики. В западной Европе в раннее средневековье также наблюдался феномен единства политической и экономической сфер, который опирался на институт власти-собственности.[9] Однако развитие собственности в России значительно отличалось от классического феодализма. В классическом феодализме собственность, преимущественно земельная, рассматривалась двояко: она давала владельцу определенные права и накладывала на него соответствующие обязанности. Элита исполняла обязанности вассальной верности и военной службы, а крестьяне несли трудовые, а иногда и военные повинности. Постепенно в Западной Европе с исчезновением обязанностей военной службы и ослаблением уз личной верности обладание собственностью стало рассматриваться как абсолютное право, с которым могут быть связаны лишь договорные обязанности. Распространение римского права еще более укрепило этот подход,  и обычное право, например, в Англии, тоже стало признавать за собственностью абсолютный характер.[10]  И главное, эволюция отношений собственности не привела к формированию абсолютного права собственности, как это было в большинстве европейских стран.

Власть-собственность возникает в условиях, когда происходит монополизация должностных функций в общественном разделении труда, когда власть и господство основываются не на владении собственностью как таковой, а на высоком положении в традиционной иерархии.[11] Монополизация должностных функций для большинства стран Европы была характерна до XII века. Также подобные способы монополизации связываются с экономико-институциональной организацией стран Востока, причем как относящихся к периоду средневековья, так и к временам нового времени. Например, в истории Китая были периоды, когда правители поощряли развитие торговли, но чаще правители устанавливали контроль над правами собственности и занимались конфискацией.[12] На Западе состояния создаются на рынках и затем используются, чтобы купить власть или воздействовать не нее. На Востоке власть захватывают и используют для того, чтобы делать деньги. С точки зрения морали разницы здесь нет, но воздействие на экономику и на государственное устройство очень различно.[13] Поэтому формирование института власти-собственности часто связывают с длительным господством властных институтов Золотой Орды. Историками права отмечается, что после татаро-монгольского нашествия в России устанавливается монгольское государственное право, согласно которому вся вообще земля, находящаяся в пределах владычества хана, была его собственностью[14].

Формы монополизации государством-классом функций в общественном разделении труда могут быть различны:

• монополизация функций распределения совместно произведенного продукта или его части;
• монополизация сферы обмена в условиях, когда общество постоянно нуждается в отсутствующих или недостающих факторах производства или средствах существования;
• монополизация условий производства (инфраструктуры, накопленного производственного опыта, знаний, защиты и т. п.);
• монополизация функций контроля и управления общественным производством или отдельными его отраслями.[15]

Институт власти-собственности показывает свою относительную эффективность в периоды мобилизационного, нестабильного[16] развития общества, ведения войн и расширения территории государства. Однако в более спокойные периоды функционирование института власти-собственности не приводит к формированию стимулов к накоплению и инвестированию в объекты собственности, которые возникают при абсолютной индивидуализированной собственности. В отличие от власти-собственности, формирование института индивидуализированной собственности является предпосылкой становления эффективной рыночной экономики.

Развитие форм собственности в научной литературе часто связывается с проблемой справедливости. Многие ученые, как экономисты, так и философы, рассматривали проблему распределения собственности в обществе неразрывно с проблемой справедливости.[17] Часто под справедливостью понимают соответствие усилий полученному результату.[18] Но для анализа института собственности такое понимание справедливости вряд ли подходит. Обоснование такой точки зрения находим у Юма: «Отношение соответствия, или пригодности, никогда не следует принимать во внимание при распределении собственности среди людей; мы должны руководствоваться при этом правилами более общими по способу применения и более свободными от сомнений и недостоверности. Такими правилами являются при первоначальном установлении общества наличное владение, а впоследствии – захват, давность, приращение и наследование».[19] Справедливое установление прав собственности в обществе гарантирует его стабильность. Поэтому институт собственности должен отвечать двум условиям: 1) постоянности и стабильности владения; 2) передачи собственности только при согласии на это ее владельца. «Все это потребует взаимного обмена и торговых соглашений; поэтому передача собственности посредством согласия точно так же имеет своим основанием естественный закон, как и стабильность ее при отсутствии подобного согласия».[20] Именно своеобразное понимание справедливости в условиях российского хозяйственного порядка сформировало моральные стереотипы, согласно которым только верховная власть может быть абсолютным собственником и субъектом, определяющим легитимацию производных форм условной собственности.  Поэтому в российской экономике институт власти-собственности доминирует на протяжении нескольких веков и показывает свою удивительную устойчивость[21]. Именно доминирование данного института во многом взаимосвязано с формированием своеобразного типа социального капитала, характерного для российского хозяйственного порядка.

Исследование влияния социального капитала на экономическое развитие связано с выявлением качественных характеристик социально-экономического порядка в отличие от механистических количественных подходов, которые доминируют в неоклассике. Впервые ввел в научный оборот категорию социального капитала П. Бурдье[22]. Проблема социального капитала широко исследовалась в трудах  Дж. Коулмана. Социальный капитал, по его словам, определяется своими функциями. Он включает в себя мно­жество различных составляющих, которые характеризуются двумя общими свойст­вами: они, во-первых, состоят из нескольких социальных структур, и, во-вторых, облегчают определенные действия акторов внутри структуры, будь то индивид или корпорация[23].

Подобно другим формам капитала, социальный капитал продуктивен. Он способствует достижению определенных целей, добиться которых при его отсутствии невозможно. Например, группа, внутри которой существует полная надежность и абсолютное доверие, способна совершить много больше по сравнению с группой, не обладающей данными качествами.[24] Рассмотрение категории социального капитала в институциональном контексте предполагает, что учитывается не столько существующий запас социального капитала, сколько динамика качественных институциональных ограничений. Использование концепции социального капитала основывается на тезисе, что доверие имеет значение. Данный тезис давно является аксиомой для социологов и политологов. Но в важной общественной науке - экономической теории проблема доверия не получила должного рассмотрения и оценки. Этому есть множество причин, но главной является невозможность исследования проблемы доверия в рамках формализованных неоклассических моделей.

Необходимо отметить, что, несмотря на кажущуюся схожесть человеческого и социального капиталов (оба они принадлежат к сфере качественных показателей, границы которых размыты социальной сферой), это различные категории. В отличие от иных форм капитала, социальный капитал свойственен структуре связей между экономическими агентами и среди них. Он не является атрибутом отдельного человека.[25]

Социальный капитал – это источник экономического роста, возникающий за счет формирования специфической локальной институциональной среды.[26] На макроуровне формирование и накопление социального капитала сопряжено с возникновением, изменением и функционированием институтов, регулирующих хозяйственные связи между субъектами. Поэтому проблема социального капитала не может рассматриваться отдельно от проблемы формирования и функционирования институтов и институциональной структуры экономики.

Необходимо учитывать, что функционирование институтов определяется родом их деятельности, культурными традициями и многими другими факторами, в числе которых эффективность является далеко не определяющим параметром. Перемены чаще происходят с ними потому, что меняются те ценности, которые обусловливают их существование, или они сами становятся несовместимыми с другими ценностями и институтами, но никак не по соображениям эффективности[27].

Экономика как открытая, саморазвивающаяся система функционирует посредством множества индивидуальных взаимодействий хозяйствующих субъектов. Если взаимодействия экономических субъектов сопряжены с большими издержками, то возникает потребность в институциональной адаптации к сложившемуся положению. Иными словами высокие издержки взаимодействий - трансакционные издержки - обуславливают важность исследования институтов в контексте экономического анализа функционирования рыночного хозяйственного порядка.

Исследования различных типов рыночных экономических систем показывают, что экономический институт – это обязательный компонент устойчивых отношений между агентами, обеспечивающий взаимодействие и согласование интересов на основе соблюдения формальных правил и неформальных норм хозяйственного поведения[28]. Социальный капитал как дополнительный компонент социальной связи формирует ее качество, организует взаимодействие в соответствии со своими принципами и способствует достижению агентами экономического результата. Однако выполнить свое предназначение в полной мере он может лишь при наличии институциональной среды, адекватной поставленным задачам.

Институционализация социального капитала требует выяснения признаков тех институтов, по которым можно провести отбор последних в специальную группу экономических. Индивид или группа интересов могут быть одновременно включены в действие многих институтов. Принятие статуса хозяйствующего агента вынуждает его в каждом конкретном случае обращаться к практике отдельного института или нескольких из них, что помогает создавать организационную и мотивационную основы связи, которая устанавливается в данной сделке.

В ряде современных сравнительных исследований подчеркивается, что в структуре жизни ассоциаций, основанных на сотрудничестве, доверию принадлежит первостепенная роль; а ведь именно жизнь ассоциаций делает возможным экономическое развитие общества, если не само гражданское общество. Традиционно в социологической литературе доверие рассматривается как функция деятельности социальных акторов, реализующаяся вне сферы системных ролевых ожиданий.[29] Для экономического исследования следует еще более конкретизировать положение о роли доверия, являющегося, согласно К. Эрроу важной характеристикой социального механизма, основанного на рыночном обмене[30].

Часто социальный капитал отождествляется с социальной солидарностью и тем, что сопутствует ожиданиям «правильного поведения»[31]. Сама неоднозначность данного определения отражает многогранность жизни ассоциаций, разнообразные составляющие социальной солидарности. Именно формирование доверия, достоверности выполнения обязательств имеет прямое отношение к опережающему экономическому развитию стран Запада[32]. В России наблюдается довольно парадоксальный факт: при наличии коллективистских настроений, согласно социологическим исследованиям,[33] не существуют традиции солидарного поведения и построения общественных отношений на основе взаимности.

Индивидуализм как характеристика саморегулируемого рыночного обмена сопряжен с идеей доверия, однако становление доверия не является процессом линейным или одинаковым во всех обществах и при всех рыночных системах. Необходимо отметить, что понятие индивида и индивидуальной деятельности не является единственным возможным базисом социального устройства, даже если речь идет о современных социальных устройствах. Например, в Японии и других южно-азиатских странах, в которых, основанному на генерализованных родственных связях духовной близости социальному капиталу, также соответствовал высокий уровень современного экономического развития[34].

В контексте проблемы институционализации социального капитала важным является вопрос о том, как накапливается социальный капитал, а также как он передается следующим поколениям хозяйствующих субъектов? Для ответа на эти вопросы необходимо применения методологического и теоретического инструментария эволюционной экономики. Социальный капитал, являясь метаинститутом, представляет социальный конструкт, который является тем исходным материалом, из которого в процессе эволюции создаются институты, технологии и рутины.

Действительно, как форма социальных связей, социальный капитал не может наследоваться экономическими субъектами. Представляя собой фенотипическую разновидность социальных феноменов, он определяет настоящие, но не будущие условия хозяйствования. Реализуясь в рутинах и экономических институтах, социальный капитал накапливается и через них оказывает влияние на хозяйственную координацию. Благодаря углублению общественного разделения труда в процессе производства, повышается роль социальных связей, которые, путем социализации в экономике, определяют качество социального капитала. Это приводит к повышению эффективности рыночных обменов и хозяйственной координации.  Таким образом, накопление рыночного социального капитала способствует снижению трансакционных издержек, и, тем самым, повышая продуктивность рыночной экономической системы (рисунок 1.).

 

Рисунок 1. Институционализация социального капитала в рыночной экономике

Накопление и передача социального капитала как генотипической формы социальных связей возможно при существовании устойчивых форм, выполняющих в экономике роль генов по аналогии с биологическими системами.  В экономике роль генов выполняют институты. Это соответствует традиционному эволюционному подходу в экономической теории, хотя чаще рассматриваются в этой роли не институты, а рутины. Под рутинами Р. Нельсон и С. Уинтер понимают все нормальные и предсказуемые образцы поведения фирм. В эволюционной теории рутины играют ту же роль, что гены - в биологической эволюционной теории [35]. Если допустить широкую трактовку «образов поведения фирм» [36] как правил, структурирующих повторяющиеся взаимодействия, то вывод относительно генов и рутин можно спроецировать и на институты. Если институты рассматривать как социальные технологии, то сами технологии тоже могут представлять тип генотипических связей, возникающих под воздействием социального капитала на микроуровне [37].

Таким образом, социальный капитал можно рассматривать как экономический метаинститут, который детерминирует специфические ограничения и предпочтения формального и неформального характера, обеспечивающие взаимодействие хозяйственных агентов за счет включения в анализ методологических принципов доверия, обязательств и санкций.  Использование концепции социального капитала позволяет рассматривать взаимодействие экономических агентов сквозь призму взаимности и возмездности в условиях рыночных отношений.

Важным является вопрос о том, как накапливается социальный капитал, а также как он передается следующим поколениям хозяйствующих субъектов? Для ответа на эти вопросы необходимо применение методологического и теоретического инструментария институциональной и эволюционной экономики. Социальный капитал, являясь метаинститутом, представляет социальный конструкт, который является тем исходным материалом, из которого в процессе эволюции формируются институты и рутины.

Таким образом, накопление и тиражирование в обществе социального капитала осуществляется через процесс его институционализации. Институционализация социального капитала в хозяйственных порядках предполагает создание и эволюцию рутин технологий, определяющих тип экономических отношений и формирующих фундаментальные институциональные предпосылки для становления того или иного типа экономического порядка. Как уже отмечалось, индивид одновременно может являться членом групп, которые включены в действие многих институтов. Принятие статуса хозяйствующего агента вынуждает его в каждом конкретном случае обращаться к практике отдельного института или нескольких из них, что помогает создавать организационную и мотивационную основы связи, которые устанавливается в сделках.

Институционализация социального капитала приводит к формированию такой институциональной структуры, которая, кроме снижения (повышения) трансакционных издержек, создает стимулы у экономических акторов для участия в хозяйственных процессах. Социальный капитал в российских условиях не позволяет сформировать устойчивые группы всеохватывающих интересов по М. Олсону, которые были бы способны изменить траекторию институционального развития, замкнутую на институт власти-собственности. Однако необходимо отметить, что российский институт власти-собственности сформировался в коллективистском обществе, отличительными признаками которого являются  соборность и господство общественных интересов над индивидуальными. С большой долей условности можно сказать, что социальный капитал, способствующий формированию института власти-собственности, основывается на коллективизме несвободных людей, в отличие от которого институт абсолютной частной (индивидуализированной), собственности основан на солидарности свободных людей.

Многие социологи и историки отмечают, что особенности институциональной организации общества в России базировались на коллективистском менталитете и мышлении, где индивидуальный интерес и, следовательно, индивидуальные свободы личности не имели безусловной ценности, но без последних формирование и доминирование абсолютной частной собственности невозможно. Так, например, И.Б. Чубайс, отмечает, что на протяжении многих столетий Россия выстраивалась на трех китах, на трех фундаментальных началах - православии, собирании земель, переросшем в имперскую политику и на общинном коллективизме. Это и есть главные составляющие русской идеи. Отмеченные особенности являются глубинными характеристиками российскости, задающими три ее направления - духовность (в традиционной форме православия), государственную стратегию (собирание земель и охранение собранного) и социально-экономическую ментальность (ориентацию на общинный коллективизм).[38]

Здесь необходимо провести различия между понятиями коллективизма и солидарности, используемыми в данной работе. Под коллективизмом понимается сознательное подчинение личных интересов общественным, а солидарность связывается с общностью интересов и активным содействием чьим-либо действиям. Именно солидарные действия групп интересов, способствовавшие внедрению института абсолютной частной собственности (например, в 1215 г. принуждение баронами Иоанна Безземельного принять Великую Хартию вольностей) позволили внедрить институциональную инновацию, которая в долгосрочном периоде явилась выражением всеохватывающих общественных интересов по М. Олсону[39]. В России, наоборот, коллективистский менталитет и действия власти не позволяли сформироваться группам интересов, заинтересованным и способным к внедрению индивидуализированной собственности.  Также необходимо отметить, что российский коллективизм сформировался в ходе длительной эволюции экономического и внеэкономического принуждения. Несколько утрировано В. Кантор отмечет, что хваленый коллективизм и соборность русского народа мгновенно рассыпается в прах, когда нет внешней принудительной силы. Если, разумеется, не считать общиной бандитские шайки[40].

Российский коллективизм является отрицанием свойственной Западу нравственной легитимации частной пользы и выгоды, которой на Руси не было до Петра, но и при нем не появилось тоже[41]. В  отечественной традиции частным интересам отводилась производная, вспомогательная, обслуживающая роль - личные интересы должны быть подчинены общественным. В таких условиях институт власти-собственности больше всего подходит для реализации «общественного интереса» применительно к хозяйственной жизни.

Мы не хотим утверждать, что коллективистский менталитет однозначно ведет к формированию социального капитала, детерминирующего возникновение и устойчивое функционирование института условной собственности. Также «солидарность свободных людей», видимо, не является единственным условием возникновения абсолютной частной собственности. Однако представляется полезным обсуждение проблемы влияния качества социального капитала на формирование различных институтов и, в частности, института власти-собственности.